К западу от Красной площади, немного к северу от знаменитого московского Белого Дома, находится маленький стадион, притулившийся в углу исторического района Красная Пресня. Именно на этом стадионе, открывшемся в 1922 году, знаменитые братья Старостины вместе со своими друзьями детства впервые представили друзьям и соседям спектакль под названием «футбол». Любимый вид спорта рабочего класса Великобритании в районе знали еще до 1917 года, но массовое распространение футбол получил в первое послереволюционное десятилетие. В 1935 году Старостины основали самую популярную из всех советских команд – «Спартак», названную в честь восставшего римского раба Спартака. В это же время спортивные структуры окончательно бюрократизировались. Однако задолго до этого мужчины и мальчики из района сделали футбол своей игрой, а предка «Спартака», «Красную Пресню» - своей командой.

С самого начала клуб и его болельщики использовали спорт, чтобы показать свое отношение ко многим социальным институтам и группам, включая партийное государство. Эти отношения развились в соревнованиях с другими спортивными организациями, важнейшей из которых было общество «Динамо». Основанное в 1923 году органами безопасности, оно стало первым советским спортивным клубом. Неся ответственность за физическую подготовку большевистских стражей порядка, оно получало бОльшую государственную поддержку, чем любое другое общество. Тем не менее, подобная щедрость так и не превратилась в популярность среди рабочих, составлявших поначалу основную массу болельщиков. «Спартак», с другой стороны, всегда был любимцем сначала московской, а затем и советской публики, и этот статус он поддерживал независимо от успехов или неудач на футбольном поле. Подобное явление необычно, даже уникально, в анналах мирового спорта.

Figure 1: Krasnaia Presnia Stadium in 1924. From Krasnyi sport (Moscow, 1924).

«Манчестер Юнайтед», «Барселона», «Бока Хуниорс», другие великие команды имели большие успехи в своих чемпионатах, но когда их успехи становились скромнее, точно так же скромнее за них болели за пределами родного города. В США «Нью-Йорк Янкиз» доминировали в бейсболе, но трудно было назвать их любимцами нации и даже собственного города. «Спартак», с другой стороны, всегда был «номером один» в сердцах советских любителей футбола. Независимый от государственных силовых структур (милиции и армии), поддерживаемый гражданскими организациями, «Спартак» давал людям, болеющим за него, то, что один советский ученый позже назвал «маленьким способом сказать “нет”».

В 30-х годах индустриализация и коллективизация сопровождались усилением репрессий, ограничивавших сопротивление до таких вот «малых» жестов для всех, кроме самых смелых. В это же время родился новый, более обширный и разнородный рабочий класс, отвечавшим требованиям сталинской командной экономики. Полвека спустя западные исследователи советского труда пришли к спору о характере и поведении этой группы. Некоторые даже сомневались, был ли рабочий класс действительно «группой», способной на самоопределение и политические выступления от собственного имени. Также спор вызывала методика – одни историки использовали в основном материалистический и социальный подход, другие же ставили больший акцент на роль языка и культуры. В предисловии к собранию статей 1994 года «Making Workers Soviet» Льюис Сигельбаум и Рональд Григор Сани заметили: «Рабочих изображали одним из трех способов: как искренних поборников режима, как угрюмых жертв или как оппортунистов, пытающихся всеми способами выжить и продвинуться повыше». В это время казалось, что был установлен новый план действий, но, несмотря на огромное количество отличных исследований, эти противоречия остаются неразрешенными, так как историки перестали интересоваться историей труда в свете падения коммунизма и «культурного поворота» профессии.

Моя цель – вернуться к этим дебатам, используя новые источники и другую область аналитики, в частности, спорт, чтобы изучить отношение советских рабочих к режиму. Эти отношения частично выработались из быстро менявшегося процесса формирования личности советских граждан в 30-е годы. Однако для многих американских читателей историческая связь между спортом и личностью может быть неясной. «Суппорт» был феноменом больших европейских, азиатских и латиноамериканских городов, в которых было много команд. В США спорт стал коммерческим предприятием раньше, чем в Европе. Бейсбольные клубы из Мейджор-лиги получили территориальные привилегии. В одном городе была одна, иногда две команды, которые были собственностью своих владельцев и могли запросто переехать в любой другой город. За пределами Северной Америки территориальные привилегии не были гарантированы, и командам нужно было постоянно сражаться за превосходство на местах. Футбольные клубы не переезжали. Они вырастали из различных обществ – церквей, пабов, фабрик, социальных клубов, жителей одного квартала. Команды были тесно связаны со своими обществами, и решение болеть за какой-то определенный клуб многое говорило о том, кем себя считали болельщики. Это были вопросы самоопределения, и выбор был свободен как для отдельных людей, так и для групп – даже в СССР.

До Второй мировой войны московские рабочие не только определялись как друзья или враги государства, они также вырабатывали культурные особенности как жители современного города и половые особенности во время изменения понятий мужественности и женственности. Однако историкам оказалось сложно установить специфику этих характеристик. Фабрика и торговый союз давали только частичные ответы. Политика партии также была важной, но не достаточной частью головоломки. Не было никаких результатов выборов, соцопросов или свободной прессы, где рабочие могли бы изложить свое отношение к происходящему. Таким образом, необходимо взглянуть за пределы формальных структур и прийти к пониманию политики, которая, используя фразу Джеффа Элея, «радикально деинституционализирована». Поднимается «вопрос… популярной культуры – в которой люди определяют свои особенности, свои границы, самоуважение, свое «место» в оппозиции установленному порядку».

Спорт был одним из немногих относительно свободных мест советской жизни, и выбор публики свидетельствовал о ее чувствах к партийному государству. Вскоре после распада Советского Союза армянский антрополог Левон Абрамян сказал британскому журналисту: «В коммунистической стране… футбольный клуб, за который вы болели, был сообществом, принадлежность к которому вы выбрали сами. Режим не заставлял вас болеть за команду… Это мог быть ваш единственный шанс самому выбрать сообщество, а в этом обществе вы могли выражать себя, как пожелаете. Быть фанатом… это собраться вместе с другими и быть свободным». Выбор сообщества был особенно важен в Москве, продолжал Абрамян. «Только там было несколько команд, каждая из которых представляла разные классы общества… Большинство фанатов «Спартака» принадлежали к низшему классу… [и] были немного жестокими». Хотя собственно категория «класса» вызывает противоречия у историков советского труда, нет сомнений в том, что «избранные сообщества» фанатов составляли и выражали сложные отношения между подчиненными и доминирующими группами советского общества. Фанаты «Спартака» считали себя простым народом и называли «Спартак» народной командой. «Динамо» тоже поддерживала часть рабочего класса наравне с тысячами «белых воротничков», работавших в МВД, но в первую очередь это была полицейская команда – команда одного из наиболее привилегированных классов при Иосифе Сталине.

В последнее десятилетие историки спорта обратили большое внимание на изучение отношений между командами и окружавшими их сообществами. Там, где эти сообщества состояли в основном из рабочих, спорт, любимое развлечение мужчин-рабочих, может многое рассказать о жизни рабочего класса. Эти люди, подчинявшиеся коллективу, гораздо сильнее выражали себя в игре, нежели в работе, но описание зрителей – лишь одна часть целого. Столь же важно изучить организаторов и владельцев команд. Какими были их классовые, этнические и религиозные связи? Как они представляли себя публике? Учитывая иерархическую структуру зрелищных видов спорта, полного совпадения между зрителями и лидерами команды быть не могло. Фанаты могли посещать либо не посещать матчи, но они не были вовлечены в повседневный менеджмент.

Таким образом, «Спартак» нельзя понять, не изучив роли Старостиных, в частности старших братьев – Николая и Андрея. Они выросли на опасных улицах дореволюционной Москвы и управляли предшественниками «Спартака» в 20-е годы, когда делать деньги было позволительно и необходимо.

Создав очень успешную команду с помощью, как некоторые думали, сомнительных методов бизнеса, они стали невероятно популярны, в то же время чувствую некоторую независимость от режима. Они работали на высочайшем партийном уровне, с помощью своих покровителей сражаясь с «Динамо» - не только на футбольных полях, но и в коридорах власти. Связи с элитой были необходимы Старостиным, чтобы достичь фундаментальной цели – основать спортивно-развлекательное предприятие. В конце концов, их подход разозлил сильных врагов из органов безопасности, и они попали под чистку. Тем не менее, «тактическая дружба» Старостиных с людьми из высших кругов не уменьшила поддержку со стороны рабочего класса города.

Figure 2: The four Starostin brothers in 1934, clockwise from top left, Aleksandr, Nikolai, Petr, and Andrei. From A Pageant of Youth (Moscow, 1939).

Социальные различия между «Спартаком» и «Динамо» были усилены разницей во взглядах на тренировку, дисциплину и организацию основы любого вида спорта – человеческого тела. Как замечал Пьер Бурдье, «спорт и танец – это области, где проблема отношения между… языком и телом встает особенно остро. Есть очень много вещей, которые мы можем понять только нашими телами». Молчание в документах затрудняет работу историка, особенно изучающего Россию и СССР, который вынужден мириться с отсутствием у русских интеллектуалов интереса к телу. Их нежелание писать на эту тему было вызвано двумя линиями поведения: исторически отрицательное отношение к телу у интеллигенции и ханжество официальной советской науки, которая в основном игнорировала темы взаимоотношения полов. Тем не менее, в советскую эру кипели баталии вокруг того, что антрополог Сьюзен Браунелл называла культурой тела – «широкий термин, включающий в себя ежедневные занятия зарядкой, физкультурой, использование одежды и украшений, жесты и позы… Он также включает в себя то, каким образом тело тренируют для этого, то, как тело показывается публично и стиль жизни, выражаемый этим показом». «Спартак» и «Динамо» проповедовали две очень разных культуры тела, и эти различия только подливали масла в огонь их соперничества.

Противоречия углублялись различными определениями «мужества» в среде болельщиков этих двух команд. Перефразируя Ричарда Холта, история советского футбола – это история мужчин. В 30-х годах им были предложены различные версии «мужества», и, так как «тело – это неотъемлемая часть мужественности», эти взгляды были тесно связаны с соперничавшими культурами тела, представленными различными спортивными группами. Спорт считался динамической и современной деятельностью, которая предлагала горожанам всех классов модели силы, ответственности и здоровья. Тем не менее, более старые «рабочие» традиции боления за «Спартак» часто были жестокими и мало относились к «спортивному поведению». Спортсмены «Динамо», с другой стороны, должны были проповедовать респектабельность и честность, позаимствованные из концепций «рационального отдыха» среднего класса.

Как заметил Андрей Старостин, «у «Спартака» было много источников, но лишь одно место рождения – Пресня», переименованная в Красную Пресню в честь боевых подвигов ее жителей во время революции. Несколько десятилетий до 1917 года российский футбол следовал по классическому пути проникновения современной культуры в массы. Вне родной Великобритании футбол был в основном развлечением среднего класса, завезенным такими «поставщиками новизны», как фабриканты, инженеры или дипломаты. Этот случай относится не только к России, но и, например, к Испании, Германии или Аргентине. Москва отставала от Санкт-Петербурга в большинстве аспектов заимствованной на Западе популярной культуры, и футбол не был исключением. Первые организованные матчи были проведены в столице в 1897 году; Московская лига сформировалась только в 1910. Любительские команды города брали большие взносы со своих участников, чтобы в них не могли играть рабочие, которым полиция не позволяла собираться в неконтролируемые группы. Московские команды устраивали матчи на огороженных площадках перед аудиторией в несколько тысяч человек, представлявших в основном ту же среду. Молодые люди из рабочих районов Москвы, как и везде, играли в «дикий» уличный футбол на пустырях, свободных стоянках и во дворах, прячась от проезжавших экипажей и полицейских. Границы между этими двумя версиями игры не были непроницаемыми, и талантливые ребята могли попасть в какой-нибудь из городских клубов.

Пресня пережила взрывное расширение экономики после освобождения крестьян в 1861 году, превратившись в обширную и разнообразную промышленную зону. Высокая концентрация фабрик, а некоторые из них были огромных размеров, сделала район привлекательным для тысяч крестьян, переезжавших в Москву. Имея такое количество различных фирм, район был более-менее однородным по составу – его основную массу составляли рабочие, - чем другие полусельские пригороды Москвы, где фабричные рабочие не составляли большинство рабочих рук. Несмотря на разнообразие профессий в районе, рынок труда был плохо организован. Это сделало Пресню не слишком мирным местом, и преступность расцвела в ней пышным цветом. Чувство опасности пронизывает мемуары братьев Старостиных, выдвинувшихся на лидирующие роли в футбольной жизни района. Братья, однако, отличались от своих соседей – рабочих и ремесленников. Их отец, егерь, привез семью из деревни Погост Псковской губернии в Москву, где Имперское Охотничье общество, где он работал, предоставило ему комфортабельный дом на Пресненском Камер-Коллежском валу. Слегка улучшенные условия жизни сделало братьев «пороговыми» фигурами, которые могли легко перемещаться между соседними улицами и находившимися неподалеку организованными спортивными командами. Особенно это относилось к Николаю (1898-1996) , учившемуся в коммерческой академии, где он и начал играть в футбол в девять лет. Уже в молодые годы Николай демонстрировал качества умелого дельца, которым он стал позже.

Советские и западные источники описывают рабочее население Пресни как активных и воинственных участников революционных событий 1917 года; мемуары и статьи советской эпохи предсказуемо заявляют, что Старостины и их друзья приветствовали революцию. Тем не менее, мало кто из молодых футболистов Пресни активно участвовал в политической жизни. Вскоре после этого тяготы гражданской войны, что естественно, сказались на спорте и московской жизни в целом. Но эти испытания не уничтожили активность «уличных» футболистов. Скорее даже наоборот – появились новые возможности. Хотя дореволюционные клубы и не закрылись, большинство игроков покинуло город, оставив клубную собственность тем, кому раньше она была недоступна. Спортивную жизнь района тогда возглавлял Иван Артемьев, ветеран войны и член комсомола. Пока большинство старых клубов бездействовало, появилась хорошая возможность создать рабочую спортивную организацию. Московский кружок спорта (позже «Красная Пресня») был основан в 1921 году. Артемьев взял на себя лидерство в спортивной жизни района и вместе с коллегами оборудовал старое картофельное поле под «стадион» для местных спортсменов. Они получили разрешение на строительство, и в 1922 году стадион был построен.

В 20-х годах в клубный футбол, несмотря на всю его популярность, не играли на национальном уровне. Команды соревновались в чемпионатах городов. В конце сезона сборные городов проводили Всесоюзный чемпионат. Эти неудобства отражали неопределенность полукапиталистической «новой экономической политики» (нэпа). Как и во многих других областях ранней советской жизни, никто толком не знал, как организовать спортивную деятельность в послереволюционном обществе. В результате большевикам остался небольшой выбор – основывать свой подход на двух известных западных моделях: профессиональных клубах либо формально любительском олимпийском движении. В конце XIX века американские и европейские антрепренеры поспешили использовать увеличившееся количество свободного времени и доходов у населения, создав спортивные спектакли скорее для развлечения, а не обучения аудитории из среднего и рабочего класса. Олимпизм, разработанный французским бароном Пьером де Кубертеном, был ответом на грубость профессионального спорта, участники и последователи которого в основном были выходцами из подчиненных социальных групп. По контрасту, многие дисциплины олимпийской программы были применимы в военном деле, что нравилось элитным классам, которые возглавили олимпийское движение и стали его первой аудиторией. Будучи консервативным ответом на вызывающий распри национализм и социалистический интернационализм, олимпийское движение считало спорт средством для улучшения социальных условий. Большевики, которые также верили в улучшение социальных условий, отказывались принимать участие в Олимпийских играх из-за того, что в них не позволяли участвовать рабочим, но сам по себе олимпизм нравился Коммунистической партии, которая с его помощью хотела объединить прошлое и современность.

Те, для кого спорт в первую очередь был дидактическим средством, не слишком хорошо относились к футболу. В контексте раннего нэпа, важные домашние игры Московской городской лиги могли привлечь до 10 тысяч зрителей, плативших немалую по тем временам сумму в 60 копеек за билет. Можно было заработать неплохие деньги, что позволялось при нэпе. Неизбежно появилась атмосфера профессионализма. Осознав свою силу, игроки стали требовать бОльших зарплат и более комфортабельных условий переездов. Чтобы выжить, команды проводили большое число «товарищеских» или «дружеских» матчей вне расписания местных турниров. «Красная Пресня» проводила от двадцати до тридцати таких матчей в год; география этих матчей простиралась даже до Средней Азии. Другие московские команды также «гастролировали». Как позже признался Николай Старостин, в условиях нэпа единственным источником доходов команды были продажи билетов. «Красная Пресня», по сути, была частным предприятием, и уроки, полученные с этой командой, вспоминались и в 30-е годы. В отличие от «Динамо», созданного по указке сверху, будущий «Спартак» базировался на обширной группе друзей и соседей.

Вместе с профессионализмом на поле и на трибуны пришла жестокость, возникали даже предложения объявить футбол незаконным. Для женщин, участие которых во многих олимпийских видах спорта только приветствовалось, футбол был запрещен. В отличие от олимпийского спорта, футбол стал буйным и порочным развлечением, что не вязалось со взглядами государства, пытавшегося изменить поведение своих граждан. В 1926 году спортивные клубы были реорганизованы; команды теперь были привязаны к определенному производству, а не к районам. Старостин нашел спонсоров – союз работников пищевой промышленности («Пищевик»). Команда приняла название союза, но, что было важнее, переехала с Красной Пресни на новый 13-тысячный стадион «Томский» в находившемся неподалеку Петровском парке. В 1928 году на другой стороне улицы открылся стадион «Динамо» (35000, позже 55000). Этот первый советский стадион серьезного уровня позже арендовали «Спартак» и другие клубы для важных матчей. С 1926 по 1934 год будущий «Спартак» часто менял спонсоров, безуспешно сражаясь с «Динамо» за превосходство в столице. В конце этого периода команда начала поиски более сильного покровителя.

Николай был в теплых отношениях с Промкооперацией, богатой организацией, курировавшей доходную розничную торговлю. В нее входило примерно 600 тысяч человек – продавцов, портных, парикмахеров, официантов и других работников сферы обслуживания. В то же время глава комсомола Александр Косарев захотел расширить влияние своей организации в сфере спорта. Николай познакомил Косарева с Иваном Павловым, главой Промкооперации. Комсомол предложил политическую поддержку, Промкооперация – финансирование. В ноябре 1934 года Косарев дал братьям Старостиным полномочия организовать и дать имя новой группе. Старостины собрали друзей и родственников и после ночи раздумий остановились на названии «Спартак». Название имело глубокий смысл. Из всех больших спортивных организаций, появившихся до войны, «Спартак» был единственной группой, взявшей себе имя вождя революции, который к тому же сам был атлетом. Выбор понравился и болельщикам. Спартак сражался за бедных против богатых, и многие чувствовали, что «Спартак» был неофициальным представителем тех людей, кто до сих пор страдал от эксплуатации. 19 апреля 1935 года национальное общество «Спартак» распахнуло свои двери. Кроме спорта высоких достижений, новое общество также взяло на себя ответственность за массовую физическую культуру. «Спартак» стал обширной организацией, с большим и хорошо оплачиваемым бюрократическим аппаратом, поддерживавшим команды в различных видах спорта в крупнейших городах СССР. Николай Старостин, закончивший карьеру игрока, взял на себя расширившиеся обязанности главы нового общества, но его основное внимание по-прежнему было обращено на футбол. С самого начала «Спартак» мог использовать немалые ресурсы Промкооперации, чтобы привлечь звезд разных видов спорта, что быстро вызвало критику – «новое общество скупает спортсменов, чтобы достичь больших побед, игнорируя при этом физическое воспитание».

1 января 1936 года в Париже объединенная команда «Динамо» и «Спартака» проиграла 1:2 французскому «Рэсингу», тогда входившему в элиту европейских команд. Советская команда, неохотно согласившаяся играть в межсезонье, произвела впечатление на парижскую публику и прессу. Несмотря на достаточно почетный результат, Николай Старостин использовал возможность призвать Косарева и лидеров советского спорта к реорганизации отечественного футбола, организовав турнир, подобный профессиональным лигам Западной Европы. В ином случае, сказал он, команды «будут вариться в собственном соку». В длинной докладной записке Старостин призвал заменить старые чемпионаты городов на национальный чемпионат, составленный из лучших клубов страны. В полном соответствии со стремлением к организации иерархической структуры в конце 30-х годов, команды были укомплектованы хорошо оплачиваемыми профессионалами, которые играли в двухкруговом турнире с мая по начало ноября. Новая структура, по его словам, «легализовала бы профессионализм, уже существующий в нашем футболе». В мае 1936 года открылась новая эра советского футбола. Лига, в которую входили семь команд из Москвы, Ленинграда и Киева, принесла немедленный успех и привлекла миллионы поклонников. «Спартак», усиленный щедрой поддержкой Промкооперации, немедленно вступил в схватку с «Динамо» за лидерство.

«Спартак» также стал любимой командой рабочих, которые составляли подавляющее большинство футбольной аудитории столицы. Это демонстрировалось лидерством «Спартака» по посещаемости, которую оценивала ежедневная спортивная газета «Красный спорт». Статьи в прессе, мемуары и популярная литература давали понять, что «Спартак» был самым популярным советским клубом, заработав двусмысленное прозвище «народная команда». Тем не менее, принятие «Спартака» московской публикой не ограничивалось только спонсорской поддержкой влиятельной гражданской организации. Статьи советского периода отмечали популярность команды, но не причины привязанности болельщиков. Причины не были отражены даже в архивных документах. С другой стороны, время, проведенное на трибунах советских стадионов и кухнях советских квартир, раскрывало глубину и характер чувств, окружавших «Спартак». Эти места были, по словам Джеймса Скотта, «социальным местом для скрытых передач ». Уникальные в советской истории, это были места, где пересказывались «неофициальные истории» игры.

Это была тема, о которой знали миллионы, но на которую никто не писал . Только с 1989 года начали появляться публикации на эту тему. В 1999 году в статье ежемесячного «Спорт-Экспресс Журнала» Юрий Олещук, юрист, описывал, как начинал болеть за «Спартак» в 30-е годы:
«Мы жили в большой коммуналке. Мы все были рабочими, и во дворе все дети заявляли, что они – дети одного класса. Интересы болельщиков разделялись примерно так: половина – за «Спартак», половина – за всех остальных. В школе было так же… Почему? Сейчас я понимаю, что «Спартак» был родной командой для простолюдинов. Почему? В имени для нас было значение. Тогда все дети и даже взрослые знали имя лидера восстания рабов в Древнем Риме… Как могли с этим сравниться названия других команд – «Динамо», ЦДКА, «Локомотив» или «Торпедо»?

Поддержка «Спартака» Промкооперацией имела похожий резонанс. Хотя организация была богатой, для Олещука она представляла простых людей, работавших под ее крылом. Даже фабричные рабочие, формально не входивших в Промкооперацию, тоже болели за «Спартак». Среди болельщиков «Спартака» только одна команда вызывала ненависть – «Динамо». «Отношение поклонников «Спартака» к «Динамо», - писал Олещук, - было очень враждебным. «Динамо» представляло власти – милицию, органы госбезопасности, ненавистную привилегированную элиту. Они лучше питались. Они лучше одевались, и они уж точно не жили в коммуналках». Матчи между «Спартаком» и «Динамо» были, по словам Олещука, «войнами на поле и на трибунах. Между болельщиками часто вспыхивали драки. Действительно большие драки предотвращались разделением болельщиков. Фанаты «Спартака» сидели на Восточной трибуне, где билеты были дешевыми, а болельщики «Динамо» занимали аристократические Северную и Южную трибуны».

В интервью 1990 года ныне покойный адвокат и страстный болельщик «Спартака» Борис Назаров вспоминал: «Когда я рос, во время матчей «Спартака» с «Динамо» или ЦДКА с трибун можно было услышать «Бей милицию!» или «Бей конюшек!» Ненависть к силовым структурам была главным фактором выбора болельщиков в пользу «Спартака». Объединяя послевоенную мощь армии с ее менее сильным довоенным статусом, Назаров продолжает: «С помощью призыва «Динамо» и ЦДКА могли заполучить лучших игроков других команд. Они служили, но никогда не видели штыка, никогда не садились в танк, никогда не работали в милиции, и публика знала это. «Спартак» многое потерял из-за этого, и болельщики ненавидели тех, кто уходил».

С другой стороны, Аксель Вартанян, самый информированный исследователь советского футбола, ставил особый акцент на отношения братьев Старостиных с небольшой группой столичных интеллектуалов: «Спартак» всегда был популярен. Не в последнюю очередь – из-за Старостиных, у которых были друзья среди богемы… Эта команда каким-то образом принадлежала всему обществу. «Динамо» представляло МВД. Их ненавидели. ЦДКА представлял армию… «Спартак» не был командой, принадлежавшей к какой-то определенной группе. Может быть, это из-за братьев Старостиных, может быть – из-за их дружбы с интеллигенцией, но на команде была печать демократичности. Посвящая себя «Спартаку», вы надеялись, что как-то выделитесь из того, что вас окружает». Александр Вайнштейн, соавтор мемуаров Николая Старостина «Футбол сквозь годы», предложил объяснение, похожее на объяснение Назарова. «Мысль, что «Спартак» - «народная команда» - миф… Он был самой популярной командой… «Спартак» был самым популярным по многим причинам – в первую очередь потому, что не относился к силовым структурам».

Неуважение к властям могло обостриться после посещения одного из матчей «Спартака». Добираясь до стадиона в невероятно заполненном транспорте не добавляло зрителям спокойности и послушания. Конная милиция буквально заталкивала толпу людей на стадион. Внутри часто было невозможно найти место, указанное в билете. Как правило, на важных матчах стадионы были переполнены, счет безбилетникам (обычно молодых парней) шел на тысячи. Олещук описывал процесс с определенной долей нежности: «Только дурак пытался проникнуть мимо контролеров в одиночку… но был другой способ – пробиваться коллективно. У нас была надежная система… которую мы называли «паровым двигателем». Тридцать, сорок, пятьдесят человек без билетов собирались «змейкой» у одного из входов и в условленный момент с невероятной силой бросались в проход. Контролеры могли кричать, пытаться схватить нас, но остановить нас они не могли».

На трибунах не всегда царил порядок. Журналист и дореволюционная звезда футбола Михаил Давыдович Ромм в «Красном спорте» описывал игру последнего тура сезона 1936 года «Спартак» - ЦДКА, проходившую на небольшом стадионе армейцев. «В перерыве зрители, находившиеся за ограждениями, бросились на поле. Тысячи людей лавиной хлынули с трибун, окружив поле плотной стеной, стоявшей прямо у боковых линий, окружившей ворота и накрывшей углы поля, превратив прямоугольник в овал». Во втором тайме взвинченные болельщики сломали одну из штанг. Посреди этого хаоса «Спартак» выиграл 3:1, впервые став чемпионом СССР. После этого во всех довоенных сезонах газеты писали о новых инцидентах с игроками и болельщиками «Спартака». Учитывая известность команды, имеет смысл задать вопрос – действительно ли фанаты «Спартака» были более буйными, чем болельщики других клубов. Вартанян показал, что беспорядки были обычным делом и происходили не только в Москве. Тем не менее, статьи о хулиганском поведении болельщиков и игроков «Спартака» появлялись чаще, хотя некоторые газеты могли специально обращать особое внимание именно на них.

Антиавторитарные настроения поклонников «Спартака» и сопровождающее их буйство поднимают важный вопрос о публичном приятии режима. Какими были политические последствия такого выбора и поведения? Представляла ли собой ненависть к милиции и армии неприятие сталинских властей, или же «ребята» просто выпускали пар? Недавние работы западных и российских историков свидетельствуют об определенном несогласии, дезорганизации и недовольстве в сталинской России. Эти специалисты показывают широкую пропасть между классом, который многие советские жители называли «мы», и привилегированным классом, называемым «они». Значительное число обычных мужчин и женщин критиковали режим многими способами и во многих местах. 30-е годы были временем бедности и неопределенности, усиливавшим страх режима перед массами. Большинство недовольных были под наблюдением «органов». Таким образом, интересно будет заметить, что стадион был одним из немногих мест в СССР, где можно было в открытую кричать «бей милицию!», и это не влекло за собой никаких серьезных последствий.

Причина появления этого анклава сравнительной безопасности в обществе, в котором царил надзор, не совсем ясна. В советских источниках эта тема не обсуждалась – ни в опубликованных, ни в архивных. Тем не менее, сравнительный пример, выдернутый из контекста, может помочь изобразить природу стадиона и особые социальные отношения, создаваемые им вне зависимости от политической системы. В своих знаменитых мемуарах болельщика «Арсенала» английский писатель Ник Хорнби вспоминает свой первый матч на трибунах «Хайбери». Наибольшее впечатление на него произвела даже не игра «Канониров», а то, что «взрослые люди могли спокойно кричать с трибун «Идиот!», не привлекая никакого внимания». Может быть, назаровское «бей милицию!» было семантическим эквивалентом «идиота» Хорнби? Были ли «ребята» слишком сосредоточены на игре, чтобы воспринимать слова всерьез, или же заполненный стадион гарантировал анонимность?

Встреча двух или трех людей на улице могла во времена Сталина привлечь внимание милиции, но тысячи людей, собравшихся на трибунах – это совершенно другое дело. Популярность футбола была такой, что у милиции не было иного выбора, кроме как позволить проводить матчи, на которых большое количество людей собиралось вместе в условиях, вызывавших сильную эмоциональную реакцию. Государственные силовые структуры считали, что «футбольные» задания сильно отличаются от их обычной работы. Многие историки оспаривают идею, что советские граждане не могли поменять строй, несмотря на все недовольство, из-за способности режима распылить любую возможную оппозицию с помощью репрессий. Если взглянуть с этой стороны, государство считало, что футбол ослабляет эффект распыления. Он сводил вместе людей для наблюдения за непредсказуемым зрелищем, в своем процессе создававшим как социальные отношения, так и неизбежные темы для разговоров. С другой стороны, влияние спорта было ограниченным. Хотя он и сводил людей вместе, это происходило не на постоянной основе. Исторически стадион не был ни публичным, ни приватным местом, а был, как его назвал Клиффорт Геертц, «сфокусированной встречей». Для Геертца зрители как петушиных боев на острове Бали, так и футбольных матчей не являются ни беспорядочной толпой, ни организованной группой, а «чем-то средним». Социальные отношения, возникающие на пути к стадиону, на трибунах и на пути со стадиона, сложны, но эфемерны. Хотя болельщики и обсуждают события друг с другом, а также читают о них в газетах, они не владеют никакой «властью» до тех пор, пока снова не соберутся вместе. Эпизодический характер этих моментов делает их отличными от повседневной жизни и создает «пространство» для непозволительных, даже опасных в ином случае действий и высказываний.

Это не значит, что советские футбольные матчи были похожи на карнавалы. Даже во время матчей буйство было скорее исключением, а расположение сидений, при котором лучшие места доставались привилегированным, практически исключало возможности культурной инверсии. Если советские стадионы и не были местами настоящих карнавалов в понимании Бахтина, то не были они и подобием римского Великого Цирка. Советский футбол не был «вентилем безопасности», сознательно созданным государством. Если бы это было так, власти постоянно не жаловались бы, как публично, так и приватно, на плохое поведение болельщиков, и не обращали бы такое внимание на дидактическую сторону спорта. Доказательство напряженных отношений между подчиненным и доминирующим классом налицо. Тем не менее, оно не отвечает на вопрос, была ли новая советская рабочая сила «нами» или «ими». Даже само разделение, может быть, проведено слишком грубо.

Наконец, «Спартак», может быть, и провоцировал «классовый» антагонизм и хулиганство, но он также был популярен по гораздо более прозаической причине. Это была отличная команда. Олещук, Назаров и тысячи других москвичей датируют начало своего боления за «Спартак» летом 1937 года. В июле того года невероятно талантливая звездная сборная басков, составленная из игроков сильной испанской лиги, приехала в СССР, чтобы заработать денег для Испанской Республики. Приезжие звезды показали советским болельщикам невиданный доселе уровень футбола. Только в конце своих гастролей, уставшие и опустошенные, они проиграли «Спартаку», усиленному четырьмя игроками других команд, включая феноменального молодого нападающего Григория Федотова. В первом тайме счет был 2:2; перелом в игру внес сомнительный пенальти, поставленный арбитром, который, как оказалось, был работником «Спартака». Возможно, понимая, что выиграть им не дадут, баски сыграли роль благодарных гостей и уступили 2:6. Эти нюансы, правда, не имели никакого значения для маленьких мальчиков, которых впервые привели на футбол их отцы – любители футбола. Все эти ребята знали, что «Динамо» дважды уступило баскам, а «Спартак» победил.

Летом 1936 года борьба между «Спартаком» и «Динамо» переместилась с травяных газонов на древнюю брусчатку Красной площади. В 1931 году Комитет физкультуры возобновил традицию Дня физкультурника – это был огромнейший спортивный парад, проводимый каждое лето на Красной площади. Тысячи загорелых, спортивных мужчин и женщин шагали в ногу. Массовые гимнастические выступления были красиво оформлены. Пусть и не полностью, но эти события определенно походили на спортивные праздники в фашистской Италии и нацистской Германии. Заснятые на кино- и фотопленку, парады 30-х годов должны были символизировать упорядоченность и управляемый характер советского спорта как для отечественной, так и для зарубежной аудитории. Не спортивное событие, а скорее политический театр на спортивную тему, День физкультурника стал апофеозом сталинистской культуры тела. Спортсмены «Динамо» принимали живейшее участие в спектаклях, и многие их постановки были пирамидами из неподвижных мужских и женских тел.

«Спартак» подошел к параду по-другому. С подачи Косарева Старостин разработал интересную идею для парада 1936 года. Сотни спартаковских спортсменов и работников сшили гигантский зеленый ковер размером с футбольное поле. Каждый год этот советский предшественник современных искусственных газонов разворачивался на Красной площади, и взору публики представал футбольный матч, создававший оазис спонтанности в жестко контролируемом событии. До 1939 года «Динамо» отказывалось играть против «Спартака». Вместо этого основной состав «Спартака» играл с дублерами матч, который мог прерваться в любую минуту, если Сталину, не являвшийся большим поклонником футбола, стало бы скучно.

Применяя столь разные подходы к созданию торжества, «Спартак» и «Динамо» демонстрировали две различных версии культуры тела – дисциплинированный милитаристско-олимпийский стиль «Динамо» против более спонтанной, ориентированной на профессиональный спорт модели «Спартака». Эти подходы влияли на последующие действия двух обществ, выходившие далеко за пределы парадов. Как уже было отмечено, советские люди разрывались между двумя моделями спорта: олимпизмом и профессионализмом. Хотя они и отказывались принимать участие в Олимпийских играх, лидеры страны более благоволили некоммерческой, соревновательной версии спорта, предназначенной для дидактических целей, в частности, для улучшения социальных условий. Общество «Динамо», основанное милицией, представляло официальную сталинистскую культуру тела, которая соответствовала «олимпийской» модели, если не ее классу и половой принадлежности. Действительно, у парадов было много общего с пышными церемониями открытия Олимпийских игр. До войны спортсмены «Динамо» доминировали на Спартакиадах, фестивалях, которые делали «цивилизованный» спорт из олимпийской программы доступным для рабочих, в лучших традициях «рационального отдыха». «Спартак», по контрасту, выбрал более спонтанный подход к отдыху и спортивным спектаклям, делая упор на игры, а не на парады. События, которые происходили под его эгидой, как показывают Олещук, Ромм и Назаров, были менее «морализаторскими». Главными ритуалами для болельщиков «Спартака» были такие «мужские события», как поездка на матч в переполненном метро или трамвае, толкотня и беготня в поисках своего места, скандирование, аплодисменты, освистывание, выпивка и ругань – не считая случавшихся время от времени небольших бунтов, - больше «нечестивые», чем освященные занятия.

Figure 4: On Physical Culture Day (held annually in Red Square), Dinamo athletes form a human pyramid as their part in the Olympiad-style theatrical parade. From A Pageant of Youth (Moscow, 1939).

Figure 5: By contrast, Spartak plays a real game of soccer on Red Square, with the Kremlin and Lenin's Tomb in the background, declining to be part of a staged spectacle. From Nikolai Petrovich Starostin, Futbol skvoz' gody (Moscow, 1989).

Эти различия также хорошо согласовались со спонсорством команд. «Динамо», поддерживаемое органами безопасности, было неотделимой частью государственного сектора. Его спортсмены олицетворяли добродетели, которые режим собирался насаждать через спорт: дисциплину, порядок, здоровье, уважение к властям и улучшение жизненных условий. «Динамо» было частью организации, подчиненной военной дисциплине, и в людях, представляющих его, эта дисциплина должна была быть заметна. Спонсором «Спартака», с другой стороны, была компания розничной торговли, что делало команду частью общества – создателем спортивных спектаклей для потребительского сектора. Промкооперация стала богатой организацией, которая была более чем готова приобретать лучших спортсменов, которые чаще были представлены публике на спортивных состязаниях, а не на фестивалях.

На международной арене лидеры «Динамо», как и его спортсмены и спортсменки, активно поддерживали дипломатические цели государства. «Спартак», несмотря на некоторые слова и поступки, с меньшим энтузиазмом относился к целям режима. Хотя мой пример и не входит в хронологические рамки повествования, он очень хорошо иллюстрирует довоенные отношения: когда СССР наконец впервые принял участие в Олимпийских играх 1952 года, подавляющее большинство спортсменов было армейскими и динамовскими, а спартаковцев была лишь небольшая горстка. После войны спортивные системы армии и общества «Динамо» стали, по словам одного из ученых, изучавших советский спорт, «организационными колоннами» спортивного движения. Установление этого приоритета свидетельствовало именно о различиях, установленных еще в 30-е годы.

Культуры тела двух обществ были, в свою очередь, привязаны к двум разным типам мужественности. Эти два типа еще более обострили соперничество. Для советских мужчин, как и многих других, принятие спорта с его правилами, организационными структурами и расписаниями, было частью «превращения» в современных горожан. В течение XIX века и профессиональный, и олимпийский спорт был создан в Европе и США как «мужской бастион», но каждый из этих подходов предлагал разные версии мужественности. Как мы увидели, болельщики «Спартака» практиковали раннюю модель мужественности британского рабочего класса, которая часто была жестокой и мало связанной с собственно спортом. Как для группы с чувством недовольства, победа для этих людей была очень важна. Хотя описание матчей Олещуком как «войн» и преувеличено, он, тем не менее, удачно передает серьезность, с которым фанаты «Спартака» относились к футболу. С другой стороны, «Динамо», несмотря на редкие выходки собственных поклонников, предлагали более респектабельную мужественность среднего класса. Его спортсмены были примерами для подражания. Наконец, эти разные виды мужественности по-разному относились к женскому спорту. Приведу еще один послевоенный, но показательный пример. «Динамо» и армейские клубы, пусть и неискренне, но приветствовали участие женщин. «Спартак» же был практически равнодушен. Тринадцать из сорока спортсменок сборной СССР на олимпиаде в Хельсинки были представительницами «Динамо», и только одна – «Спартака». Лидеры общества больше всего заботились о футболе – «настоящей игре для мужчин», в которую женщинам играть было запрещено.

Эти исследования соперничества «Спартака» и «Динамо» и поведения их фанатов были необходимой прелюдией к ответу на вопрос, поднятый в самом начале – о настроениях советского рабочего класса до войны. Несмотря на массовое ухудшение условий жизни, сопровождавшее индустриализацию и коллективизацию, никто не восстал против партийного государства. Разброс объяснений был просто невероятным, к единому мнению так и не пришли. Советские историки труда предсказуемо описывали рабочий класс, возглавлявший «строительство социализма». Некоторые западные ученые, в частности, Кеннет Стросс и Роберт Терстон, воздерживаясь от грубых советских классовых категорий, также приписывали выживание режима интеграции и последующей удовлетворенности рабочих, несмотря на все трудности их среды. Зигельбаум и Хирояки Куромия обнаружили возможную самоидентификацию рабочих, особенно в начале индустриализации. Другие, в частности, Дональд Фильцер, считали, что натянутые отношения между рабочими и начальством «смягчались» репрессиями. Стивен Коткин в своем большом труде о новом городе Магнитогорске описал процесс приспособления посредством языка, сочетающий неподвижность и циничную манипуляцию со стороны системы. Сложную задачу на себя взял Габор Риттерспорн, утверждая, что советские рабочие были не объединенным классом, а скорее «городской рабочей массой», которой не хватало сплоченности, чтобы противостоять режиму.

В 1929 году дореволюционный пролетариат, практически уничтоженный в гражданской войне, был возрожден. Соответственно, запросы принудительной организации требовали огромного числа новых рабочих, которые были в основном крестьянами и женщинами. Советские города росли с астрономической быстротой, создавая огромные трудности с жильем, пищей и перевозками. Между 1929 и 1934 годами население Москвы возросло с 2,3 миллионов до 3,6 миллионов. Индустриальные рабочие составляли не больше четверти ее населения. Официальные источники дают цифру – в 1933 году на фабриках трудились 823400 москвичей. Еще 649 тысяч входили в неопределенную и весьма разношерстную группу «белых воротничков» - служащих. Делая заключения о настроениях московских рабочих, важно объединить как недавние данные, открывшие широко распространенное недовольство и ропот, с более ранними исследованиями труда. Можем ли мы обеспечить бОльшую точность, чем разделение на категории «они» и «мы»? Чтобы ответить на такие вопросы, лучше всего было бы иметь источники вроде результатов выборов, данных социологических опросов и свободной прессы, но в отсутствие таких прямых источников необходимо искать в других местах. Спорт – одно из таких мест. Подавляющее большинство материалов о довоенном футболе свидетельствует о том, что их аудитория практически полностью состояла из мужчин-рабочих. Мемуары, биографии игроков и популярные истории в этом единодушны. Хотя некоторые «белые воротнички» и любили футбол, о них в статьях практически не пишут. Таким образом, возможно, говоря о советских довоенных любителях футбола, быть более точным, чем просто «мы» и «они». Тем не менее, даже к этим свидетельствам нужно относиться очень внимательно.

Москва не была типична для всего СССР, и не все рабочие были футбольными болельщиками. Особенно маловероятно то, что тысячи женщин и крестьян, нашедших работу в столице, стали большой частью футбольной аудитории. Участие женщин в довоенном футболе в основном ограничивалось наблюдением за мужчинами, которые смотрели на других мужчин, игравших в футбол. В немногих сохранившихся кадрах футбольной кинохроники тех лет женщины все же появляются на трибунах. Правда, почти все матчи, снятые на пленку, были либо финалами кубков, либо просто важными играми на достаточно хорошо охраняемом стадионе «Динамо». Женщины, появлявшиеся на экране, всегда были стильно одеты и обычно молоды. Они в основном сидели вместе, и логичным было бы предположить, учитывая патриархальность того времени, что это, возможно, были жены и подруги игроков, что, в свою очередь, позволяет предположить, что на большинстве обычных матчей женщины отсутствовали. Крестьяне же, практически все, кто приехали из деревень, как и все крестьяне в мире, были мало вовлечены в современный городской феномен спорта. Хотя, возможно, некоторые из приезжих крестьян и заинтересовались игрой, но большинство из них футболом не интересовалось. Более старые традиции крестьянского отдыха преобладали, несмотря на проживание в Москве. Прогулки и походы в гости друг к другу они предпочитали спортивным событиям вроде футбольных матчей, проводимых по непонятным правилам. Вымышленный герой кино и литературы Антон Кандидов, превратившийся из мужика, ловившего дыни, во вратаря советской сборной, был бы исключительной фигурой, даже если бы существовал в действительности.

Хотя нехватка эмпирической информации заставляет относиться к ней с осторожностью, совершенно ясно, что рабочие, смотревшие футбол, имели больший опыт городской жизни, чем недавно приехавшие. Люди, смотревшие футбол еще до революции и в 20-х годах, продолжали ходить на него и в конце 30-х. Многие из них завели семьи и передали любовь к игре сыновьям. Вдобавок некоторые советские ученые заявляли, что московские рабочие становились старше и более умелыми, а это повышало вероятность их вовлечения в современную спортивную деятельность. Переход Москвы с текстильного на металлургическое производство также может считаться знаком повышения квалификации рабочей силы. В объявленной в 1938 году третьей пятилетке на тяжелой индустрии, особенно оборонной, был поставлен еще больший акцент. Хаос первой пятилетки не давал рабочим много свободного времени, а новички, недавно ставшие рабочими, были не слишком квалифицированы. Тем не менее с момента создания лиги в 1936 году и до войны рабочие столицы набрались опыта, не только в фабричных делах, но и в городской жизни. Они стали соответствовать социологическим профилям футбольной аудитории других стран, в частности, Великобритании, где относительно квалифицированные представители рабочего класса с большей вероятностью участвовали в спортивной жизни. Однако стоит заметить, что точное значение термина «квалификация», используемого советскими историками, размыто.

Чтобы говорить о «Спартаке» и рабочем классе, нам нужно четко понимать, как мы используем этот термин. Характеристика, данная Олещуком московской футбольной аудитории – половина за «Спартак», половина за всех остальных – соответствует данным из других источников. Это заключение не оспаривается ни в литературе, ни в архивных материалах, ни в воспоминаниях. Тем не менее, это не значит, что болельщики «Спартака» были социально и экономически однородны. Промкооперация, спонсор «Спартака», представляла в основном служащих и работников торговли. С 1928 по 1932 год число ее членов возросло примерно с 600 тысяч до 1,6 миллиона, в то время, как число рабочих, занятых в торговле и доставке, увеличилось с 5,3% до 9,2%. Индустриальные рабочие, которые, как мы отмечали, не составляли в Москве большинства в 30-е годы, возможно, имели другие взгляды и интересы, но многие из них стали болеть за «Спартак» вместе с менее успешными командами своих заводов. Таким образом, термин «рабочий класс», хотя и может использоваться, лучше всего здесь понимать в самом широком смысле, чтобы включить в него тысячи людей вне фабрик – строителей, работников транспорта и торговли.

Несмотря на эти пояснения, мы можем сказать, что значительная часть московских рабочих сделала один из немногих выборов, в котором была свободна, выбор, который показывал, в ограниченном, но все-таки значительном смысле, их независимость от режима. Правда, политика этого выбора неясна, и утверждать, что болельщики «Спартака» были либо антикоммунистами, либо искренними оппозиционерами режиму, нельзя. В середине 30-х годов недовольство рабочих росло, а дефицит рабочей силы давал им определенную власть на фабриках. Тем не менее это не привело к образованию какой-либо организации. Секретная полиция следила за этим. Олещук, Вартанян, Вайнштейн и другие люди их поколения в интервью подчеркивали, что болельщики «Спартака» не собирались «менять режим». Правда, понимание политики этими людьми ограничено борьбой линий поведения и амбиций на самой верхушке государственных и политических структур. Если советские футбольные (не только спартаковские) болельщики и не влияли прямо на политику государства, они все же могли создавать «избранные сообщества», описанные Левоном Абрамяном. Режим хотел использовать спорт, чтобы насаждать ценности здоровья, пунктуальности, квалификации и уважения к властям. Государство хотело видеть своих «хранителей порядка» успешными на поле и любимцами публики. В статье 1936 года в «Красном спорте» И. И. Харченко, тогдашний глава Спорткомитета, заметил, что «Динамо», а не «Спартак», представляло лучший пример для подражания другим спортобществам. Правда, даже массовые репрессии не могли заставить людей болеть за «Динамо». Люди сами выбирали себе героев. Эти «избранные сообщества», хотя и не ограниченные стадионом, были такими же эпизодическими, как и «сфокусированные встречи» в день матча. Они также были, используя ныне знаменитую фразу Бенедикта Андерсона, «воображенными сообществами», но без географической привязки.

В конце 30-х годов рабочие Москвы использовали «Спартак», чтобы сделать свой индивидуальный выбор. Этот выбор был нестабильным, потому что в политическом контексте того периода он не мог принять организованную форму. Тем не менее, выбирая «Спартак» и болея за него весьма неспокойным образом, тысячи москвичей соблюдали дистанцию от многочисленной безвкусицы, окружавшей их, сохраняя при этом личное достоинство. Это не делало «Спартак», используя анахронический термин, командой «диссидентов». Но независимость и успешность клуба навлекли на него гнев лидеров НКВД, которые понимали, что их соперничество было «больше, чем игрой». По всему миру зрелищные виды спорта позволяли людям создавать то, что Эрик Даннинг называл «анклавами автономии», где «массовая аудитория» могла избежать «преследований тех, кто хочет их контролировать». Даже в условиях чисток московские рабочие использовали футбол именно для этого. Они нашли в непредсказуемости и спонтанности спорта способ продемонстрировать то, чего их лишали в других сферах жизни.

Соперничество «Спартака» и «Динамо» вышло за пределы элитарной политики и добралось до политики повседневной. Это было сущностью стилевых различий. Ставки были весьма высоки. Был ли спорт важен? Он был достаточно важным для покровителей «Динамо», чтобы прийти в ярость от успехов «Спартака». Когда «Спартак» стал использовать заимствованную на Западе тактическую схему вместе с западной же моделью бизнеса, Старостины превратились в подозреваемых. Их обвинили в «организации буржуазного спортивного предприятия», и в этих обвинениях было зерно истины. Как позже отмечал Николай Старостин, «Спартак» платил больше налогов, чем другие клубы, а он и его братья получали хорошие премии за победы. Слухи о «неправильных» делах «Спартака» впервые появились в прессе еще в 1936 году. Старостины обвинялись в покупке и продаже игроков, пренебрежении к полезным в военном деле видам спорта и уделении недостаточного внимания политической работе – давно известных делах, которые точно не были преступлениями в ином, нежели террор, контексте. Правда, спортивный мир не избежал чисток. Сотни спортсменов и работников команд были арестованы, и к лету 1937 года Николай Старостин ожидал ареста в любой момент. Вскоре его беспокойство стало еще сильнее. В сентябре Георгий и Серафим Знаменские, самые знаменитые легкоатлеты СССР, тайно донесли на Старостиных министру спорта. Они заявили, что Старостин просил их помочь в валютных спекуляциях и сказали, что Николай использовал свои связи в армии, чтобы армейские футболисты раньше срока увольнялись со службы, чтобы играть за «Спартак». Второе обвинение было на самом деле правдивым. В ноябре Георгий Знаменский написал: «Николай Старостин посвящает свое время, внимание и деньги только футболу. Он игнорирует другие виды спорта. Он позволяет только нескольким избранным людям работать с футбольной командой. Он действует в своих личных целях, а не руководствуясь ситуации в спортобществе… Его методы похожи на методы антрепренера частного спортивного клуба».

Опять-таки, если эти заявления были правдивыми, все это происходило так потому, что Старостины считали, что это «нормальный» способ организации в большом спорте. У них был покровитель в лице Александра Косарева, который верил, что развлечения при коммунизме действительно должны развлекать. Старостины не были изолированными фигурами. Они понимали, что им нужны важные друзья, чтобы представить спортивные развлечения публике. Перед важными матчами Николай распространял тысячу бесплатных билетов для лидеров Московской и центральной партийных организаций, а в лице Косарева у них был влиятельный защитник, тесно связанный с Н. И. Ежовым, главным организатором террора.

Однако в конце 1938 года Ежов уже не смог дальше продолжать свою работу. Его заменил Лаврентий Берия, арестовавший и казнивший союзников Ежова, включая Косарева. Берия хотел замедлить вихрь репрессий – для страны это было хорошо, но для «Спартака», потерявшего сильнейшего покровителя, ужасно. Берия, страстный болельщик и бывший футболист, заботился об успехе всех команд, находившихся под крылом общества «Динамо». Он был недоволен золотым дублем «Спартака» в 1938 году, а когда «Спартак» еще и повторил его в 1939, он непосредственно вмешался в розыгрыш кубка и потребовал от «Спартака» переиграть выигранный полуфинал. Когда «Спартак» выиграл и этот матч, Берия попытался использовать другой способ «контролировать» своих соперников – арестовать Старостиных по тем же обвинениям, что всплыли в 1937 году. В 1939 году Вячеслав Молотов, бывший тогда председателем правительства, отказался подписать ордер на арест, но три года спустя, уже во время войны, это сделал член Политбюро Георгий Маленков.

Почему Берия сумел исполнить свой план только в 1942 году, провалившись до этого в 1939? Точный ответ неизвестен. До сих пор все, что мы знали о судьбе Старостиных – это их собственные рассказы, но, похоже, часть истории была скрыта. Согласно их приговору, все четыре брата Старостиных получили сравнительно легкий срок – десять лет трудовых лагерей за абсолютно абсурдные политические преступления – «антисоветские высказывания» и «сомнение в победе Советского Союза в войне». Тем не менее, следователь утверждал, что Старостины присвоили 160 тысяч рублей, принадлежавших обществу «Спартак», а Николай обменивал нелегально полученные еду и водку на освобождения от призыва. Легко можно было бы отмахнуться от этих обвинений как от невероятных, от попытки представить Старостиных обычными преступниками. Этот документ, в конце концов, содержит только обвинения, а не доказательства. Но специфичность экономических преступлений в сравнении с расплывчатостью политических обвинений говорит о том, что в криминальных обвинениях есть доля правды. Определенно, если бы власти хотели запятнать репутацию братьев, почему тогда криминальные обвинения не были преданы огласке? Даже такой симпатизирующий Старостиным человек, как Александр Вайнштейн, подвержен сомнениям: «Я уверен, что Николай Петрович не сказал всей правды. Ходили разные слухи… Никто не знает правды. Конфликт был в основном на почве их необычной популярности… Я не думаю, что Берия арестовал Старостина потому, что хотел, чтобы «Динамо» стало чемпионом. Думаю, что раздражение вызывала их популярность и независимость». Хотя обвинения и не доказаны, они весьма беспокоят, потому что резко контрастируют с послевоенным имиджем безукоризненной честности Старостиных.

Виновные или нет, но братья провели два года в застенках КГБ в Москве, после чего были отправлены в трудовые лагеря. Когда они добрались до мест прибытия, их встретили коменданты лагерей, которые, что было неизвестно Берия, были так рады видеть у себя спортивных звезд, что пригласили Старостиных тренировать местные команды «Динамо», игравшие в низших советских лигах. Братьев освободили от тяжелого труда и позволили им жить в раздевалках команд, а не в бараках. Они продолжили жить в лагерях до 1948 года и в изгнании до 1954. Их отсутствие не осталось незамеченным фанатами. В 1997 году известный спортивный журналист Лев Филатов вспомнил послевоенную эру, когда «Спартак» оказался в футбольной «яме»: «Мы с печалью смотрели на прозябание «Спартака», вспоминая братьев Старостиных, которые, как мы воображали, не позволили бы обожаемому клубу прийти в такой беспорядок. Но говорить об этом публично было опасно. В эти годы в информационных изданиях, в которых должны были упоминаться братья Старостины, вместо их имен писалась фраза «…и другие». Братья вернулись в Москву в 1954 году вместе с первой и наиболее привилегированной группой возвращенцев. Их особый статус позволил им возобновить свои карьеры без особых трудностей. Все, кто имел отношение к «Спартаку», знали, что с ними произошло, и их лагерная жизнь обсуждалась открыто, но не публично. В конце концов в 1964 году Андрей написал мемуары. В них он сказал, что в 1942 году его и его братьев арестовали после «фальшивых обвинений, сфабрикованных врагами народа». Николай возглавлял «Спартак» до самой смерти в 1996 году, все это время поддерживая имидж добродетельного и честного человека. Ненавидимый некоторыми людьми до войны, он умер обожаемым. Контраст между этим поздним имиджем и ранними слухами о коррупции может обеспокоить его фанов и подорвать его тщательно созданный образ, но эти несоответствия могут шокировать только тех, кто считает его святым. Хорошие люди могут совершать совершенно неблаговидные поступки, а плохие люди иногда творят добро. В финальном анализе эта двусмысленность может рассказать нам больше, чем что-либо еще, о том, каково было жить в СССР.

Figure 6: Andrei Starostin (left) in exile in Arctic Norylsk, with the flag of the local Dinamo team behind him. From Nikolai Petrovich Starostin, Futbol skvoz' gody (Moscow, 1989).

Эта же двусмысленность подходит к довоенным болельщикам «Спартака». Эти люди не могут считаться ни сторонниками режима, ни его невинными жертвами. Их самоопределение могло быть нестабильным, но неправильно было бы и считать их циничными хамелеонами, манипулировавшими системой с помощью «маленькой тактики». Скорее наоборот, они использовали свою тактику, чтобы сопротивляться. Наконец, их поддержка «Спартака» подрывает взгляды о том, что все жители СССР поддерживали советский строй. Фанаты «Спартака», используя спортивные рассуждения Коткина, «использовали» спорт вместе с другими вещами в качестве «игрового поля», на котором люди постигали «правила игры» городской жизни. Это не было доминацией и капитуляцией, скорее, как сказал Стюарт Холл, «спорной территорией». С другой стороны, болельщики «Спартака» не заходили так далеко, чтобы думать о свержении коммунизма. Олещук вспоминает, что он и его друзья считали: «Спартак» - хорошо, «Динамо» - ужасно, Сталин – не плохой человек. Вместо «нас» и «них», напряжение возникало между двумя способами быть советским гражданином.

Заявления Олещука о соперничестве «Спартака» и «Динамо» могут указывать на советскую «классовую борьбу», и нет сомнений, что миллионы людей разделяли его точку зрения. Значит ли это, что категория класса адекватно объясняет их взгляды? Западные историки, изучавшие советских рабочих, совершенно правильно стремились выйти за пределы механического определения классов. Старейшина историков-советологов Моше Левин заметил, что понятие класса может быть полезным, если применять его с рассудительностью: «Если отбросить все явные и неявные заявления о том, что классы и «структуры» никогда не изменяются; если мы будем считать, что социальные реалии могут быть и часто бывают весьма изменчивыми, - тогда концепция класса становится реальной и полезной, но наша работа становится более сложной, потому что мы перестали принимать класс и классовое сознание как аксиому». Подход Левина к классу и классовому сознанию значительно отличается от часто обсуждаемой, но редко встречающейся разновидности, описанной Карлом Марксом в капиталистическом контексте. Советским рабочим было трудно действовать «для себя», но это не значило, что в их среде не действовали процессы самоопределения. Отношения между рабочим классом и элитой были весьма напряженными, но без советского правящего класса «марксистского» типа это не было «классическим» противостоянием буржуа и пролетариев, несмотря на некоторое сходство. Более широкие категории Грамши – подчиненных и доминирующих социальных групп – могут лучше описать борьбу, в которой подчиненные группы не были полностью бессильны. Неписаные правила, провозглашенные «избранными сообществами» в день матча, а также разделенное удовольствие от боления давали обычным людям чувство силы и власти. Несмотря на многие трудности, советские рабочие не были атомизированы во всех аспектах своей жизни.

Тем не менее, можно согласиться с теми историками рабочих масс, которые усомнились в предсказательных способностях материально-ориентированной социальной истории. Они также правы в том, что вера XIX века в историческую преобразующую силу пролетариата не подтвердилась революционными вихрями первой половины XX столетия. В результате, когда рабочие перестали быть в центре внимания, историю труда задвинули на обочину исторической науки, и исчезла возможность. Вместо того, чтобы искать ответы на нерешенные вопросы в других местах, изучение труда было, по сути, оставлено. Однако, даже если рабочие и не являются больше главными персонажами в дискредитированном основном рассказе, это вряд ли является причиной их игнорировать. Вместо этого культура, особенно популярная культура, может, как смогла во многих других случаях, предоставить глубокое понимание жизни обычных людей.

Пользующийся огромной популярностью спорт особенно богат возможностями. Он не только может обнажить классовые расслоения, он также позволяет нам исследовать это мужское развлечение, чтобы продемонстрировать, как эти расслоения рождались и воплощались. В этом эссе спорт оказался недостающим звеном в цепи, новым подходом к изучению старой проблемы. Здесь я хотел взглянуть не на работу и не на игру, но на отношения между одним и другим. Партия большевиков, как и ее интеллектуалы-основатели, основывала свою историческую теорию на производстве и так никогда и не поняла игр. Да и массовую культуру советскому государству не удалось использовать для контроля населения. Хотя режим и вкладывал миллионы в спортивную инфраструктуру и спортсменов, другие его действия постоянно возвышали разум, а не тело. Примерно так же историки, игнорирующие спорт, предлагают иерархию значений, редко связанную с темой, которую они изучают. Если зрелищные виды спорта были «анклавами автономии», тогда именно в это время и в этих местах люди чаще всего выражали свои настоящие мысли и чувства. Вот почему Абрамян сказал: «Быть фанатом… это собраться вместе с другими и быть свободными». Положительные эмоции, полученные от этой сферы человеческой деятельности, могли быть эфемерными, но миллионы советских людей держались за них с особенной страстью, ибо других подобных эмоций у них не было. Боление за «Спартак» могло быть «маленьким способом сказать “нет”», но даже если сам по себе жест был небольшим, он тем не менее значил очень многое.

Tweet